|
|
|
|
 |
 |
|
|
|
|
Но я мужчина, пойми ты, давно уже мужчина.
Я просто устал вчера, не то я бы уж тебе показал, можешь не сомневаться.
Потому что я давно уже мужчина, -- говорит рот, -- понимаешь, давным-давно.
Я ведь уже и водку пил, голубушка моя, настоящую русскую водку, девяносто восемь градусов, дорогая моя, и мне все было нипочем, и автомат у меня был, и стрелял я, и один-одинешенек сидел в секрете, и командир роты говорил мне "ты", а фельдфебель Бранд всегда менялся со мной, сигареты менял на искусственный мед, он его очень любил, у меня всегда было вволю сигарет, а ты думаешь, я еще мальчик! Еще перед тем, как нас отправили в Россию, вечером я пошел к женщине, давно это было, дорогая моя, к женщине пошел, целый час пробыл, она даже охрипла и стоила дорого, настоящая женщина, взрослая, она со мной не нянчилась, просто спрятала мои деньги и сказала: "Ну-с, когда же в дорогу, голубок, в Россию ведь гонят, а? Хочешь напоследок с немкой попробовать, так, голубок?" "Голубок" -- сказала она мне и еще воротник мундира расстегнула.
Но потом она все теребила бахрому скатерти и смотрела в стенку.
Время от времени, правда, опять говорила "голубок", но потом встала, помылась и уж внизу у дверей сказала "прощай!". Вот и все.
В соседнем доме пели "Розамунду", из окон то тут, то там высовывались женщины, и все говорили "голубок". Все решительно -- "голубок". Это было прощание с Германией.
 |
|
|
