|
|
|
|
 |
 |
|
|
|
|
Никогда жизнь не атакует их, как того, кто один стоит на улице: без лампы, без станции, без соседа, голодный, без корзины, без книги, оглушенный кукушкой, полный страха.
Но те, нагие и нищие, что стоят на улицах, когда мимо звенят, грохочут трамваи (самый их звон и грохот загоняют страх и тоску по родине обратно в сумрачные подворотни!), трамваи, полные сигаретного дыма, с их успокаивающими заурядными лампами и успокоенными лицами под ними, смотрящими навстречу десяти тысячам будней, которые им еще предстоят, когда трамвай давно уже с визгом завернул за угол, -- те, нагие и нищие, принадлежат улице.
Улица -- их небо, их благоговейное паломничество, их бешенная пляска, их ад, их постель (на парковых скамейках, под мостами), их мать, их девушка.
Эта серо-каменная улица -- их пропыленный, молчаливый, надежный друг, постоянный и верный.
Эта мокрая от дождя, палимая солнцем, затканная звездами, залитая луною, открытая всем ветрам улица -- их проклятие, их вечерняя молитва (вечерняя молитва -- если у какой-то женщины нашелся лишний стакан молока, их проклятие -- если до города, до ближайшего города, сегодня уже не добраться). Эта улица -- их уныние, и она -- их безоглядная отвага.
И когда ты проходишь мимо них, они на тебя смотрят как владетельные князья, эти заплатанные короли босяцкой милостью, и, закусив губы, вкладывают тебе все свое великое, спесивое, гневливое богатство.
 |
|
|
