|
|
|
|
 |
 |
|
|
|
|
Но безумную, бессмысленную отвагу для книги мы должны иметь! Мы запишем свою беду, может быть, дрожащими руками, воздвигнем ее перед собою в камне, в чернилах или в нотах, в единственной перспективе, в неслыханной красочности, заботливо собранную, точно рассчитанную, и это составит книгу в двести страниц.
Но в ней будет всего-навсего несколько иронических замечаний, две-три записи фактов, памятные заметки -- все скупо истолкованное, нигде не объясненное, ибо двести печатных страниц -- это только комментарий к двадцати тысячам невидимых страниц, сизифовых страниц нашей жизни, и для них у нас нет ни вокабул, ни грамматики, ни литер.
Но чего только нет на этих двадцати тысячах невидимых страниц нашей книги -- гротескная ода, смехотворный эпос, трезвейший и самый роковой из романов: наш безумный, шарообразный мир, наше трепетное сердце, наша жизнь! Это книга нашего сумасшедшего, бесстрашного, пугливого одиночества на омертвелых ночных улицах.
Но те, что едут вечерами по каменному городу в освещенных желто-красных жестяных трамваях, те-то должны быть счастливы.
Ведь они стремятся куда-то, точно знают название своей станции, они уж с прохладцей произнесли его, не поднимая глаз, как люди, с которыми ничего не может случится, они знают, где их остановка (а всем им ехать недалеко), и знают, что трамвай довезет их туда.
В конце концов, они же за это заплатили государству: одни налогами, другие -- ампутированной ногой да еще двадцатью пфеннигами за билет.
 |
|
|
